Похвальное слово ускорителям
Институтская Дубна – 1963
…И когда Капицу сюда привезли и показали ему
ускорители, аппаратуру, пучки, он скептически спросил:
«Так вы то же самое делаете, что Резерфорд,
ничего другого не придумали?» Действительно,
почти то же самое, но уже на совсем другом уровне…
Из лекции А. А. Тяпкина «Сквозь железный занавес»
В апреле 1963 года Лаборатория ядерных реакций открыла собственный счет синтезированных трансуранов. Три молодых сотрудника ЛЯР на лучшем в мире ускорителе тяжелых ионов У‑300 получили 256‑й изотоп 102‑го элемента таблицы Менделеева. Само по себе это не было неожиданностью, напротив, чего-то похожего уже давно и с нетерпением ждали. Неожиданностью стало то, что по этому случаю в Дубну нагрянул Гленн Сиборг. Небо, конечно, не упало на землю, но прием высокому гостю был оказан пышный, а молодые сотрудники ЛЯР сочли за честь посвятить мэтра в подробности проведенного ими эксперимента.
Причин для визита в Дубну у Сиборга было две. Первая: он в это время находился в Москве, где как председатель Атомной комиссии США участвовал в подготовке Соглашения о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, под водой и в космическом пространстве; два месяца спустя это соглашение было подписано ведущими ядерными державами мира. Вторая: узнав, что данные по 102‑му, полученные в Дубне, сильно расходятся с тем, что предсказывали в Беркли, Сиборг встревожился и решил приехать и убедиться в том, что ошибки нет. И основания для беспокойства у него были. За 102‑м тянулась долгая и запутанная история, к которой как нельзя лучше подходят слова академика П. Л. Капицы: «Ни в одной области физики не было сделано столько грубейших ошибок и ложных открытий, как при обработке статистических данных, полученных в результате ядерных столкновений».
В 1957 году об открытии 102‑го элемента объявила международная группа ученых, получившая этот результат на ускорителе Стокгольмского университета. Они так торопились разрушить монополию Беркли на производство новых элементов, что в спешке не указали, какой именно изотоп они получили, зато успели назвать «открытый» ими элемент нобелием. Трижды попытавшись повторить их результат, в Беркли пришли к выводу, что «шведы» ошиблись. В книге «Трансурановые люди» упоминается, что Альбер Гиорсо, получив доступ к исходным данным стокгольмской группы, «был потрясен тем, насколько плохими они были».
После того как группа Гиорсо опубликовала результаты эксперимента по синтезу 254‑го изотопа 102‑го элемента, считалось, что 102‑й открыт. Вот почему дубненский результат 1963 года вошел в Государственный реестр открытий СССР как открытие изотопа 102‑го элемента, а не самого элемента. Но и это было воспринято как победа. Директор ОИЯИ Д. И. Блохинцев сказал: «Пожалуй, это первая дубненская работа, в которой невозможно указать на какую-нибудь погрешность». «А мы, – рассказывал в лекции 2019 года один из авторов открытия Е. Д. Донец, – решили проверить, а всё ли у них (американцев – А. Р.) правильно с 254‑м изотопом, о котором они говорили? И что мы обнаружили? Период полураспада оказался намного больше: не 3 секунды, как они указали, а 50… В 1971 году они признали, что ошиблись: то, что они приняли за 102‑й с массой 254, на самом деле был изотоп с массой 254. При этом им пришлось признать, что радиохимия у них никуда не годная: они сказали, что перепутали фермий с калифорнием…» В 1992 году международная комиссия признала приоритет открытия 102‑го элемента исключительно за Дубной. Таков финал истории, которая началась с того, что Г. Н. Флёров сказал трем молодым людям: я иду на 104‑й, а вы, если хотите, продолжайте заниматься 102‑м. «И мы, – как говорил потом Евгений Денисович, – по молодости, по глупости согласились».
У кого есть голова, тому не нужны ускорители, – бросил однажды в шутку Д. И. Блохинцев. Но более известна другая его фраза, сказанная уже всерьез и ставшая афоризмом: фактов всегда достаточно, не хватает фантазии. Именно такая ситуация сложилась к середине 1960‑х годов в физике элементарных частиц. Ускорители выдавали всё новые и новые экспериментальные данные, их не успевали обрабатывать и осмысливать, а теории не было – только отдельные методы, которые позволяли связывать одни данные с другими, но не открывали картину в целом. Физики старшего поколения, заставшие рождение квантовой механики или даже принимавшие участие в ее создании, полагали, что на пути к будущей теории элементарных частиц предстоит очередная смена привычных представлений, настолько радикальная, что Нильс Бор так отозвался о теории, которую создавал Вернер Гейзенберг: она недостаточно безумна, чтобы быть верной – и эту его фразу тут же подхватили, растиражировали и донесли до широких народных масс популяризаторы науки. Но большинство – в основном те, кто пришел в физику после войны, придерживались той точки зрения, что для построения теории элементарных частиц не хватает новых ускорителей, на еще более высокие энергии. Действующие ускорители позволяли рассмотреть то, что происходит в масштабах комптоновской длины волны, а для того чтобы заглянуть в микромир глубже, вплоть до 10‑16 см, нужны ускорители на сотни и более ГэВ – о них и шла в том числе речь на международной конференции по ускорителям высоких энергий, состоявшейся в Дубне в последней декаде августа.
Проект кибернетического ускорителя на 1000 ГэВ представил директор Радиотехнического института академик А. Л. Минц (через два года была создана действующая модель на 1 ГэВ, и на этом всё закончилось). О протонных ускорителях на 300 и 150‑300 ГэВ докладывали представители ЦЕРН и Беркли, о протонном ускорителе на 60‑70 ГэВ – заместитель директора ИТЭФ, научный руководитель проекта В. В. Владимирский. Как показало время, самым перспективным оказался электронный ускоритель на 30 ГэВ, который создавался в Стэнфордском университете. Он был пущен уже в следующем 1964 году, а еще пять лет спустя в ходе экспериментов на нем были впервые «нащупаны» точечные рассеивающие центры в нуклонах, и физики заговорили на языке кварков.
Дубна продвигала проект мезонной фабрики. Вариант А: делать с нуля – мог съесть бюджет ОИЯИ на пятилетку вперед. Вариант Б, более бюджетный, предполагал реконструкцию действующего синхроциклотрона, но после того как Китай ушел из Дубны и бюджет ОИЯИ просел на 20 %, идею пришлось отложить в долгий ящик. Когда через несколько лет к ней вернулись, интерес к проекту заметно упал. И вот почему. Из дневника Д. И. Блохинцева (запись 28 января 1970 года): «Прошел Ученый совет… Я вправлял мозги немцам. Речь шла о строительстве МЦ (мезонный циклотрон – А. Р.), против которого мы все возражали. Строить долго, не меньше 7 лет… Гейнц Позе: «Что такое! Не понимаю! Раньше строили ускоритель за два года, теперь нужно 8 лет!» Я: «Гейнц Рудольфович! Вы нас знаете давно. Вы знаете периоды, когда дело касалось жизни нашей страны (и, может быть, всего соцлагеря), тогда мы строили в два года. Сейчас ситуация несравнима, и поэтому нельзя сравнивать М-ку (установку М, первый дубненский ускоритель – А. Р.) с МЦ…» О том же говорил М. Г. Мещеряков: «Трудно оправдать проводимые у нас реконструкции старых ускорителей, например синхроциклотрона в Объединенном институте. Это, видимо, случится не ранее 1976 года, между тем как у американцев уже построен ускоритель на токи в 50‑100 раз больше тех, которые будут получены у нас через пять лет, и на большую энергию. Растранжиривая на эти бесперспективные дела свои довольно скудные ресурсы, загромождая промышленность изготовлением морально устаревшего оборудования, мы тем самым обрекаем нашу науку на застой. Таким путем нельзя будет вырваться на передний край науки, хотя и можно будет добавлять и уточнять кое‑какие точки на существующих кривых. Но разве в этом смысл исследовательской работы?» В конце 1970‑х синхроциклотрон все-таки остановили и через пять лет вернули физикам в виде так называемой установки Ф. Достигнутая интенсивность на порядок уступала той, что имели американские физики на лос‑аламосовской мезонной фабрике еще в 1979 году, поэтому буковку Ф стали расшифровывать не как «фабрика», а как «фазотрон», хотя терминологически это то же самое, что и синхроциклотрон.
Воздадим должное ускорителям прошлого и будущего, всех времен и народов – конференция 1963 года пошла городу на пользу. Построенный по болгарскому проекту отель «Дубна», с рестораном и баром, придал городу европейский шарм. К институтской части города через лес была прорублена просека и выложено бетонными плитами шоссе. Для трудных подростков был организован летний лагерь труда и отдыха на реке Дубна, у деревни Стариково, где они прошли школу трудового воспитания. Назначенный «педагогом Макаренко» 26‑летний комсомолец Александр Злобин настолько хорошо справился с поставленной задачей, что на следующий год эти трудные подростки и сами рвались на природу, в лагерь труда и отдыха. Были приняты меры и в отношении трудных взрослых. Как гласит легенда, один из дубненцев, человек нестандартного поведения, на время конференции был выселен из города (с отметкой в паспорте), а после конференции снова был прописан по тому же адресу.
И еще одна удача институтской Дубны 1963 года: ОИЯИ «отжал» у ИТЭФ создаваемый Институт физики высоких энергий, экспериментальной базой которого должен был стать тот самый ускоритель В. В. Владимирского. Директором ИФВЭ был назначен ученик академика Н. Н. Боголюбова А. А. Логунов, а научным руководителем Института – сам Николай Николаевич. И когда У‑70 заработал, дубненцы приезжали в Протвино как к себе домой – их встречали свои, «соотечественники»: Юрий Прокошкин, Роман Суляев, Анатолий Дунайцев, Владимир Рыкалин…
Но были и поражения. 8 ноября команда Дубны встретилась с командой Обнинска на площадке Клуба веселых и находчивых. Дубна со счетом 47:39 проиграла Обнинску, и это видела вся страна, прильнувшая к экранам телевизоров, а наших кавээнщиков, когда они возвращались домой, при въезде в город встретил транспарант: «Привет неумным кретинам!» На исходе года, 30 декабря, Дубна попробовала свои силы еще раз и в состязании 12 команд заняла почетное пятое место.
«Но пораженья от победы ты сам не должен отличать», – сказал Поэт, и все-таки было обидно. Анализируя причины двух поражений подряд, один из дубненских кавээнщиков сделал неожиданный вывод: готовиться надо. Обнинцы готовились к встрече с Дубной полгода. А Дубна? О том, как готовилась Дубна, можно судить хотя бы по такому пассажу: «За два дня до выступления был изловлен Володя Никитин, который под натиском уговоров: «Надо!» – согласился стать капитаном команды. Во второй раз в таком же положении оказался Юра Батусов…» Неужели Дубне, где столько интеллектуалов, не по зубам какой-то КВН? Вопрос автора заметки остался без ответа. Больше в КВН Дубна не играла.
Александр РАСТОРГУЕВ