А. В. Стрелков: «Он дал мне очень много…»
В лаборатории я появился после окончания университета в 1960 году. И сразу заметил, что в ЛНФ намного больший вес, чем в других лабораториях имеют польские сотрудники. Проходя в те годы по коридору, можно было встретиться с очаровательной пани Иреной Жуковской, Ежи и Изабелой Сосновски, Кшиштофом Парлиньски, Збигневом Огжевальски, Анджеем и Ядвигой Холас. Они занимались исследованиями в области холодных и тепловых нейтронов на реакторе ИБР, тесно работали с Фёдором Львовичем Шапиро, частенько сидели у него в кабинете и вели себя довольно шумно. Одним из самых неспокойных физиков, который был всегда чем-то увлечен или чем-то недоволен, что-то доказывал или опровергал, был Антон Шкатула. Внешне он был приземистый, уже лысоватый, предмет насмешек всех лаборантов. «Пришел Шкатула – всё не так, всё переделать!» Непродолжительное время у нас работал поляк Пшитула, в противовес Шкатуле – спокойный и вдумчивый физик.
Польская группа довольно плодотворно работала, практически все исследования по экспериментальной физике нейтронов низких энергий выполнялись ими под руководством Фёдора Львовича Шапиро и профессора Ежи Яника, имя которого теперь носит аллея у главного здания ЛНФ. Они применили метод обратной геометрии, создали замечательную установку – КДСОГ, одну из первых установок на реакторе ИБР, получили хорошие результаты. В этом деле лидировали Антонин Байорек и Ирек Натканец. Ирек был младше нас, к нему относились немного как к мальчишке, но вырос он в замечательного физика, много сделавшего в этой области исследований. Как человек он был понятный, никаких проблем во взаимоотношениях с ним не возникало. Однажды он меня удивил – привез мне в подарок на день рождения из Франции противотуманные фары для моей «Волги». Сказал: «Тебе подойдут». Я обрадовался, прикрутил их к машине, а позже он честно признался, что вообще-то вез их для себя, но они не подошли к его машине.
Вспоминая Антона Байорека, могу сказать, что он был неплохой физик, а с точки зрения взаимоотношений – человек был поразительный. В спорах он был справедлив и вел себя достойно даже в резких дискуссиях. Он нас всегда успокаивал в наших нерешенных проблемах. Однажды, когда он приболел, ему какая-то идея пришла в голову, и он позвал меня к себе домой. Он лежал, я рядом сидел, и мы обсуждали устройство специального криостата для охлаждения бериллиевого фильтра. Я просидел у него часа два, и он, делая перерывы в нашем обсуждении, рассказывал истории из своего военного детства.
Была очень дружная пара Ежи и Баси Савицких, они работали в нашей группе по эффекту Мёссбауэра. Приехали они сюда еще неженатыми, хорошо работали, довольно продуктивно. Бася любила пошутить, иногда выдавала остроумные замечания, подначивала нас. Сейчас бы они показались политическими выпадами, а тогда воспринимались нормально, ничего унизительного и злобного в них не чувствовалось. Когда в Польше в 1960-х годах начались антисоциалистические события, они уехали из Дубны, но приглашали нас в гости, у них был свой дом. А частные поездки за границу нам тогда запрещались, разрешалось выезжать только в командировку или в составе делегации по комсомольской или культурно-политической линиям.
Среди всех поляков у меня на особом месте стоит Тадеуш Добровольский. По работе я с ним не контактировал никак, работал он в ЛВЭ, занимался физикой высоких энергий, но он стал для меня одним из лучших людей, которых я знал. Познакомились мы с ним в дубненском аэроклубе, в котором я был председателем секции планеризма. В Польше развивался планеризм как национальный вид спорта, были планерные школы, поляки завоевывали высокие награды на международных соревнованиях. В Дубне в начале 1960-х возник аэроклуб, проработал он всего три-четыре года. Тадеуш был немного старше нас. Когда он пришел к нам в аэроклуб, его решили сначала проверить. И он начал такие вещи в небе выделывать, что все удивились, а потом мы узнали о его достижениях в планеризме. Так и возникла наша дружба, и жили мы к тому же по соседству. Тадеуш учился в Англии, работал в США, он был хорошим физиком. В ЛВЭ он работал в группе А. Л. Любимова, его прекрасно знал и тепло вспоминал В. А. Никитин. Он был еще и активный турист, альпинист, знал много языков. Тадик был общительным, но не душа нараспашку и не старался быть центром любой компании.
Добровольский меня поражал тем, скольких физиков из разных стран он знал. Я и тогда и до сих пор очень плохо владею английским, а он мне помогал с переводом и, помимо перевода, высказывал свое мнение по обсуждаемой проблеме. Мы часто собирались у меня, у него или шли к кому-то в гости. Он вел себя как-то независимо, свободно, говорил, что есть некоторые политические аксиомы, которые можно и обходить, мало ли что приказывают. Наш Илья Михайлович Франк иногда очень страдал от некоторых окриков сверху. А когда в Институте ввели в обиход проблемно-тематические планы, которые надо было выполнять, он один сопротивлялся этому до последнего. Как-то Илья Михайлович подошел ко мне и говорит: всё, я ничего не могу сделать, сдаемся. Свободу, которая была в нашей лаборатории, создавал И. М. Франк. Как-то Тадик попросил меня организовать ему встречу с Ильей Михайловичем, они встретились. Когда я потом спросил его о деталях разговора, Тадик сказал, что поговорили хорошо, но о подробностях не рассказал.
Тадеуш придумал оригинальную постановку эксперимента по рр-рассеянию, и когда был запущен ускоритель в Фермилабе, поехал туда, его пригласили в качестве консультанта на этот эксперимент. Пригласили его на год. Он поехал, семья оставалась тут. Присылал письма, открытки, электронной почты еще не было. Рассказал, что полетал в местном аэроклубе и даже заплатил штраф за то, что Чикаго облетел не как полагается. Через полгода он приехал на конференцию в Дубну. Должен возвращаться в США, а всё не улетает. «Мне почему-то задерживают вылет. – Почему? – Не знаю». Начальник международного отдела В. С. Шванев вызвал его и попросил показать паспорт, чтобы проверить какую-то отметку. Паспорт у него забрали и не отдали. Пропал обратный билет, оплаченный американцами.
Шло время, а когда я с ним как-то пошел на лыжах за реку Дубна, он мне сказал, что хочет уехать. У него был второй паспорт, английский. Он понял, что причина в польском руководстве, лишившем его лицензии на загранпоездки. Но ему нужно было продолжить свой эксперимент. Семья же оставалась в Дубне. Это был 1972‑й год, помню, потому что как раз в это время электрифицировали дорогу до Дубны и пустили электричку Москва – Дубна. Тадик попросил проводить его до Шереметьево. Летел он до Лондона, у него сохранился какой-то старый билет с открытой датой. Мы на каком-то пазике довольно долго добирались от Лобни до Шереметьево. И как раз вечером был рейс английского реактивного самолета «Комета». Мы выпили чая из самовара в буфете аэропорта. А когда подошли к погранконтролю, который в то время был устроен гораздо проще, чем сейчас, он попросил пограничника: «Можно мой товарищ пройдет и посмотрит на самолет, "Комета" же?» Пограничник сделал гримасу, поежился, а самолет стоит недалеко, его было видно. Тогда еще не было рукавов для посадки в самолет, шли на посадку по полю. Пустил, взяв в залог мой паспорт. Поднялись в самолет, посмотрели салон. Тадик говорит: «Давай к летчикам сходим? – Как к летчикам? – А что такого!» Добровольский был в приличном костюме и галстуке, элегантно выглядел, и как-то по-хозяйски завел меня в кабину. Там сидели два летчика, он поздоровался с ними и что-то спросил, что именно, я не понял. В ответ летчик ткнул пальцем в какой-то прибор, а другой курил трубку, в кабине дым стоял коромыслом. Посмотрели, вышли, он, проводив меня, спустился по трапу, последний раз ступил на российскую землю. «Я еще вернусь!» И улетел.
А у нас в Дубне это было ЧП. Вениамин Семенович Шванев, узнав от меня, что Тадик улетел, аж подпрыгнул – как улетел?! Пошли какие-то отголоски этого скандала от ЛВЭ, но меня не трогали, не знаю почему. Недели через две пришло сообщение, что Тадик долетел куда надо. Его жена Ханна продолжала работать химиком в ЛВЭ. А через полгода мы со Славой Лущиковым как-то возвращаемся на электричке в Дубну из Москвы, где работали на реакторе «Курчатовского института». И вдруг видим, по электричке идет Добровольский. Спрашиваем: «Тадик, ты тут откуда? – Как откуда? Из Шереметьево, сел в Лобне. Срок моей командировки закончился, я возвращаюсь». Он пришел к Шваневу, а тот от удивления рот раскрыл: как это вы тут оказались? Он же думал, что Тадик сбежал. За это время его жену успели уволить с работы, она с детьми уехала в Польшу. Тадик ничего противозаконного не совершал, вернулся в свою квартиру, на свою работу. Но польская сторона не одобрила его поступок, отобрала у него английский паспорт и ему было велено возвращаться в Польшу. В Польше не простили ему того, что он ослушался, и начали его ущемлять. До Дубны он работал в институте в Шверке, оттуда его уволили, остался без работы. Болтался месяцев восемь, начал думать, как пробраться нелегально на Запад, хотел даже переплыть границу по морю на лодке. Тадеуш все-таки перебрался в США, продолжил работу над своим экспериментом. Я не слышал о его каких-то выдающихся результатах.
Потом его взяли в команду, которая собиралась подняться на Эверест. Но к восхождению не допустили то ли по медицинским показаниям, то ли по возрасту, не знаю. Он переехал из Непала в Китай, читал лекции в каком-то университете, поработал там год и хотел вернуться в Польшу. Уже шли 1980 е, в Польше произошли положительные для него перемены. Вдруг у меня дома раздается звонок: «Саша, я в Улан-Удэ, еду в Москву, мы можем встретиться?» Я удивился, почему вдруг Улан-Удэ? Оказывается, он добился переезда из Китая в Польшу на поезде! Я его встретил в Москве, приехали ко мне домой, начали к нам его друзья и знакомые приходить – Тадик приехал! Вспоминали, как он с нашими туристами нелегально по СССР путешествовал, случайно забредали на какие-то военные базы, но кончалось всегда хорошо – поили чаем с бутербродами и отпускали. Погостил он у нас только три дня, поскольку визы на въезд в СССР у него не было, была только транзитная. Благополучно вернулся в Польшу, начал работать, новые власти его стали ценить и отправили работать в министерство науки.
Он мне дал очень много. Было много вечеров, долгих обсуждений, мы о многом неодинаково думали, но в дискуссиях я чаще принимал его точку зрения. Однажды у нас дома он почувствовал себя плохо, мы вызвали скорую. С инфарктом он больше месяца пролежал в нашей больнице, к нему приезжали поляки – врачи и друзья. Это была наша последняя встреча, он уехал на родину, потом мы несколько раз говорили по телефону, скайпа еще не было. Я как-то позвонил ему, ответила его дочь Агнешка и сказала, что 4 сентября 2017 года его не стало.
Подготовила Ольга ТАРАНТИНА