«С нас почти исторический
пишут портрет…»

Я знаю, что я смертен и создан ненадолго. Но когда я исследую
звездные множества, ноги мои уже не покоятся на земле,
я стою рядом с Зевсом, вкушаю пищу богов и ощущаю себя богом.
Клавдий Птолемей

Институтская Дубна – 1962

Среди документов об институтской Дубне особый интерес представляют записные книжки Галины Николаевой 1962 года. Писательница приехала делать роман. Она побывала в лабораториях Института, посещала семинары, вникала в суть физических экспериментов, но главное – она беседовала с физиками и записи этих бесед раскрывают образ нашего города того времени.

Писательницу интересовали «люди с переднего края науки». В то время этим краем была физика элементарных частиц. Ею занимались в ЛВЭ – изу­чали самые основы мироздания, структуру нуклонов. Досаду вызывала низкая интенсивность пучка, она была в 50 раз меньше, чем на синхротроне в ЦЕРН, и в 100 раз, чем в Брукхейвене. Как конкурировать в таких условиях? Молодые физики ЛВЭ, применив оригинальный метод регистрации частиц, предложенный В. А. Свиридовым, сумели увеличить статистику наблюдаемых событий в сотни тысяч раз! Мария Шафранова, участник эксперимента и соавтор открытия, вспоминала: «В. И. Векслер ликовал. Обращаясь к В. А. Свиридову, он произнес: «Если бы у меня были такие результаты, я бы соловьем пел»…

Писательница в Лаборатории теоретической физики. Аспирант академика Боголюбова Владимир Кадышевский докладывает о теории дискретного пространства-времени в микромире. Писательница в недоумении: откуда такая сдержанность аудитории? Ведь это переворот в науке! Да, Алексей Алексеевич? И Алексей Тяпкин терпеливо объясняет, что перевороты в науке – редкость, ученым свойственен здоровый скептицизм. «А у меня в романе доклад будет встречен аплодисментами!» – запальчиво отвечает писательница.

Вырастает образ города физиков, похожего на Дубну, международного научного центра, похожего на ОИЯИ, обретают характеры герои романа. Главная героиня (по первоначальному замыслу, советская Мария Кюри) обретает знакомые черты: это дочь крупного ученого, директора большого института, и тоже физик. Писательница ищет ей спутника жизни, в соавторстве с которым ей предстоит сделать в романе научное открытие.

Писательнице указывают на Юрия Прокошкина. Ему 31 год, и он уже доктор наук, что большая редкость для экспериментатора, да и среди теоретиков такое случается не часто. Юрий Прокошкин – соавтор двух открытий 1962 года. Одно положило начало мезохимии в Дубне. А другое, как сказали бы сейчас, – покруче: группой Прокошкина был обнаружен бета-распад пи-мезона, чрезвычайно редкий, и уже одно то, что его сумели разглядеть на фоне великого множества других событий микромира, само по себе стало большой экспериментальной удачей, но главное, было подтверждено одно из предсказаний теории слабого взаимодействия, и в фильме 1965 года «Они работают в Дубне» вице-директор ОИЯИ Иван Улегла назвал «экспериментальное подтверждение закона сохранения векторного тока адронов в слабых взаимодействиях» одним из трех главных достижений Объединенного института.

Галина Николаева впечатлена, она принимает решение познакомиться с этим человеком поближе. Из воспоминаний дочери Юрия Прокошкина Ирины Литвиновой: «По городу поползли слухи о том, что писательница высказала желание посетить семью какого-нибудь молодого ученого-физика. Весь город волновался – к кому она направится? Поступило сообщение, что идет к нам. Готовились в спешном порядке… Мне, шестилетней, велели вести себя хорошо, прочитать тете стих, но ни в коем случае не вставать с дивана. Играя в этом действе роль «ребенка в молодой семье физика», я одновременно выполняла другое ответственное задание – прикрывать своим платьем выпирающую наружу пружину в центре древнего дивана, чтобы писательница, не дай Бог, на нее не села. Так, при исполнении обязанностей, утомленная взрослыми разговорами, я и уснула…»

Писательница беседует с бывшим физиком, нашедшим себя на новом поприще, – вторым секретарем горкома партии товарищем Митиным. Партийный секретарь говорит четко, ясно, почти телеграфным стилем: «Тяпкин – яркий ум, незаурядная личность. Сороко узко берет, но взялся за проблему – доведет до блеска!..» О физиках старшего поколения – без всякого пиетета, наотмашь: «У Джелепова – четкость, ясность. У Векслера сегодня одно, завтра другое. Безответственность. Молодыми физиками никто не занимается. Возможности у Лаборатории больше, чем результаты…» О Джелепове: «Живет в Дубне один, с утра до вечера в Лаборатории, только работа, совместительством не занимается. Ускоритель работает нормально. Успехи Лаборатории налицо». О Мещерякове: «Трудно говорить об этом человеке, он так и не смирился со своим новым положением. Заноза для преемника, проблема для директора Института…» И снова о Джелепове: «Вызываю его на партбюро. Раз, другой. Он не приходит. Прихожу к нему сам. Он: «Что вы врываетесь ко мне в кабинет?! Я вас не вызывал!..» Намекнул ему на печальный опыт его предшественника. С тех пор Джелепова словно переменили…»

На первый взгляд, секретарь горкома ведет себя неосмотрительно, необдуманно, но это не так. Всё в духе времени, так учит партия, это называется принципиальностью. Все еще находятся под впечатлением XXII съезда партии, эпоха застоя — в тумане будущего.

Какова роль партийной организации? – спрашивает писательница. Неожиданный ответ: «Главное – не мешать. Не мешаешь – уже хорошо. Ученые ревниво относятся к вмешательству в их работу. Решили заслушать вопрос о задаче коллектива ЛЯР по синтезу 104-го элемента. Американцы сделали 101-й элемент, мы – 102-й. Чтобы вырваться вперед, правительство решило построить ускоритель многозарядных ионов. Пока строили, американцы сделали 103-й. Если не сделаем 104-й – провал!

Говорю Флёрову:

– Мы решили заслушать вас на бюро горкома.

Он:

– Я считаю это нецелесообразным.

– Что значит «считаю»? Бюро горкома решило.

– Не буду.

– Георгий Николаевич, надо.

– А я отказываюсь.

– Приходите в горком, поговорим.

– Некогда.

– Я вас вызываю как секретарь горкома.

– Я уезжаю в Москву…»

Так и хочется сказать вслед за Александром Сергеевичем Пушкиным: «А всё же прав упрямый Галилей!»

Георгия Николаевича можно понять. Он нервничает. Классическая теория деления ядра предсказывает близкий конец таблицы Менделеева, а 104-й всё не открыт и не открыт. Правда, сам Георгий Николаевич не слишком в близкий конец верит, но сомнения все-таки одолевают: а вдруг? Он не щадит себя, подстегивает остальных. Работать, работать! А между тем работать с ним становится всё труднее, признаётся один из его ближайших сотрудников Вадим Васильевич Волков (из рабочего журнала первого директора ОИЯИ)...

Галина Николаева сознательно ограничила замысел романа физикой элементарных частиц; ее роман, так и не законченный по не зависящим от нее причинам, начинается с главы «Я люблю нейтрино!» Будь замысел пошире, мы стали бы обладателями и ее бесед с сотрудниками Лаборатории ядерных реакций. Здесь было чем вдохновиться и что воспеть: всего несколько месяцев после открытия спонтанного делящегося изомера, летом 1962-го, физики ЛЯР обнаружили первые признаки протонной радиоактивности – явления, о возможности которого говорили еще во времена Резерфорда. К такому же результату пришли и американские коллеги из Йельского университета, но в Дубне успели раньше, приоритет остался за Дубной. Слова «пиар» в русском языке еще не было, но что это такое, директор Лаборатории ядерных реакций Георгий Николаевич Флёров знал очень хорошо.

Авторов открытия пригласили на телевидение, о них писали газеты. Читая очерк «Трудная радость» – о молодом ученом, который настолько увлечен своей работой, что не успевает даже насладиться свалившейся на него славой, герой очерка Виктор Карнаухов то и дело отпускал иронические замечания. Но много лет спустя, уже в том возрасте, когда к человеку приходит мудрость, он признал, что автор очерка Елена Кнорре донесла до читателя главное: ученый – это человек, который думает о работе всегда. Развивая эту мысль, Виктор Александрович пишет в «Книге о нас»: «Эта «трудная радость» воспринимается как финал утомительного подъема на крутую гору, когда хочется сесть на камень, стереть с лица пот и посмотреть, наконец, на окружающую тебя красоту. На моем веку дюжина экспериментальных результатов, полученных впервые, и я знаю им цену. Но, пожалуй, большую радость доставляют «прозрения», когда приходят идеи новых экспериментов, оригинальная интерпретация полученных данных или иное понимание уже привычного. Я испытывал это счастье восемнадцать раз, эти события знаешь штучно…»

P.S. В мае 2007 года, завершая лекцию о первых двух открытиях Лаборатории ядерных реакций, Виктор Александрович достал из портфеля тот самый «телескоп пропорциональных счетчиков», с помощью которого была открыта протонная радиоактивность, и передал его в дар музею ОИЯИ. А на вопрос одного из ветеранов: «И ты столько лет это хранил?» – потеплевшим голосом ответил: «Так это же свое, родное...»

Александр РАСТОРГУЕВ