Номер 23 от 4 июня 2026 года
Номер в PDF
Точки соприкосновения миров
Темой разговора стали поиск бесконечности, природа творчества и способы познания мира. Встречу организовали ОИЯИ и арт-усадьба «Веретьево» в рамках выставки «АртеФакты Франциско ИнФантэ» в Галерее ОИЯИ. Беседу вела искусствовед и арт-директор «Веретьево» И. Г. Горлова.
«Галерея ОИЯИ стала первым профессиональным пространством, прекрасным и высокотехнологичным, – начала разговор Ирина Горлова. – Обсуждая проект первой выставки, я сразу подумала о Франциско, а когда он приехал посмотреть зал, то понял, что тот создан для него. Франциско – пионер, его искусство началось в 1960-е, время потрясений и больших открытий в науке. Почему именно в этот период произошел перелом в искусстве? Дело не только в «оттепели», это время свершений и открытий. Искусство и наука имеют разные цели и пути развития. Запуски первых космических аппаратов повлияли на сознание Франциско. В 16 лет он сделал свою первую работу – метафору бесконечности мира, и всё его творчество – постоянный эксперимент».
«Поскольку я живу в Дубне уже 70 лет, прежде всего, хочу поблагодарить пришедших сегодня зрителей, – слово перешло к Ю. Ц. Оганесяну. – Многие из вас уже побывали на выставке Ф. Инфанте, за которую мы ему благодарны. Я не искусствовед, хотя искусством интересуюсь и скажу – это замечательный художник. С Владимиром (Мартыновым – Прим. ред.) мы познакомились только сегодня, надеюсь, он будет еще приезжать в Дубну, у нас благодарная публика. А тема поиска точек соприкосновения науки и искусства выбрана с большим замахом, можно не одну встречу провести». Касаясь понятия так любимой Франциско бесконечности, Юрий Цолакович заметил, что оно может быть разным в зависимости от того, идет ли речь о науке или об искусстве. И напомнил, что проблемой этой интересовались еще в Древней Греции: Аристотель искал бесконечность в малом, а Демокрит первым понял, что должен быть неделимый «кирпичик» – атом, и потребовалось почти 20 веков, чтобы понять, что есть еще более мелкие кирпичики мироздания. Так же как и химические элементы, из которых создан наш мир, или буквы азбуки, образующие многообразие языка. В науке есть абстрактные понятия, подчеркнул Ю. Ц. Оганесян, но оперирует она всегда конкретными результатами в процессе познания окружающего нас материального мира. Искусство же целиком основано на абстрактном мышлении.
«Сейчас я о бесконечности не думаю, – вступил в разговор Ф. Инфанте. – Я о ней вообще никогда не думал, я ощущал сопричастность с ней, когда был молодым. Я считал достаточным то обстоятельство, что мир бесконечен». Он заметил, что в конечном счете художник приходит к метафоре, пытаясь через нее выразить свои ощущения, а еще ему обязательно необходима обратная связь. Нельзя всю жизнь прожить в изоляции и быть художником. «Я знаю, что сейчас в науке интуиция – это не та вещь, к которой следует апеллировать. В квантовой механике, насколько я знаю как обыватель, есть представление о бесконечности, но оно не фундаментально, потому что неизвестно, есть она или нет, бесконечен мир или нет. Если художник создает в своем сознании теорию и следует ей, просто иллюстрируя, то результат получится не очень. Для меня слово «иллюстрация» имеет негативное значение». Когда ученые, сказал Франциско, начинают иллюстрировать свои сложившиеся теории, тогда искусства не получается. Художник всегда чувствует, получилась метафора или нет. Самое главное – создать метафору, являющуюся свидетельством того, о чем он имеет какое-то представление. «Это очень сложный механизм, я не знаю, как его объяснить словами. Действительно, начинаешь понимать, что мысль изреченная есть ложь. В метафоре всё представлено, а словами во всей полноте всё передать нельзя. Метафора – слово, которое я уважаю», – подчеркнул художник.
Как напомнил Ю. Ц. Оганесян, когда физики занялись микромиром, они поняли, что это совсем другой, отличный от нашего мир, с другими законами и скоростями. На его вопрос к Франциско «Когда вы говорите о бесконечности, вы представляете другой мир?» тот ответил: «Нет, на мой взгляд, это наш мир, это мои впечатления об этом мире».
«Одно время была мода на инсталляции, и все делали инсталляции, – поделился своими мыслями Франциско. – Я сейчас сижу между наукой и философией, я не владею ни научным, ни философским языком. Я пытаюсь заниматься искусством, мне искусство ближе. Мы задним числом обсуждаем или различаем какие-то вещи, а заднее число очень хорошо для того, чтобы что-то различить, при этом очень сложно объяснить происходящее сейчас.
Многими сейчас что-то не воспринимается как искусство, в дальнейшем же оно становится искусством, как ни странно. Случается, что художник стоит у «врат истины» (это я символически называю, вообще в искусстве всё от символизации), этот момент невозможно организовать волевым образом. Один художник может встать у них однажды, другой два раза за жизнь. Многие путают искусство с ремеслом, искусство рождает новые смыслы, не всегда понятные при рождении. Мне кажется, Пикассо много раз стоял у «врат истины», но не в конце жизни.
Мы думаем, что мы сами кузнецы своего счастья. Ничего подобного. Есть какая-то предопределенность, есть высшие силы, но уповать на это не надо, тогда человек вообще лишается способности действовать и перестает быть человеком. Ощущаешь, что что-то высокое присутствует помимо нашей воли. Мы выставляемся с моей женой Нонной, она моя коллега и соавтор, мы делаем всё вместе в искусстве. В нашем с Нонной бытии я лично, я считаю, стоял у «врат истины» два раза. Первый раз, когда занимался бесконечностью, а второй – когда понял, что мир таинственен, и мне захотелось выразить эту тайну бытия посредством метафоры».
И. Г. Горлова попыталась уточнить у Ф. Инфанте, что такое артефакт: «Это не то же самое, что инсталляция? Разве вы не инсталлируете в пространстве объекты?» «Нет, это не инсталляция, артефакт – это артефакт, – пояснил Франциско. – Возможно, мы инсталлируем, но артефакт – это то, чего не может быть, но таинственным образом случается, то, что невозможно предсказать, предрешить. То, что появляется под знаком мгновения и под знаком отсутствия времени. Когда я это почувствовал, то подумал, что мы живем в мире техники, аналога которому не было в истории. Мы живем среди технических изделий, которые составляют мощность второй природы. Это природа искусственных объектов, в мире которых мы живем и без которых своей жизни уже не представляем. Я подумал, если включить в бесконечность природы искусственные объекты, являющиеся символами технической части мира, то было бы классно. И я создал такую форму в искусстве, которую назвал артефактом. Когда-то я оформлял в издательстве «Мир» книжку Клиффорда Саймака «Заповедник гоблинов». Это фантастика, там дракон жил в черной стеле. Черная стела – это артефакт. Это понятие возникло еще в Древней Персии две тысячи лет назад. Когда я прочитал Саймака, слово артефакт мне показалось абсолютно адекватным тому, что возникло в моем сознании. Это была не самоцель, так получилось естественным образом».
Ю. Ц. Оганесян напомнил слова великого физика Поля Дирака, который считал, что европейцы, когда думают, оперируют какими-то формами. На Востоке придумали цифры, и оперируют ими. Художник определенно мыслит формой и цветом, а что с музыкой? Одно время увлекались музыкальной импровизацией, особенно в джазе. Юрий Цолакович побывал на одном концерте в США. Это была очень талантливая импровизация, настоящий диалог двух роялей. Ему пришла в голову мысль, что это не может быть абсолютная импровизация. И оказавшись рядом с инструментами, в нотных записях он увидел вместо нот цифры. Потом знающие люди ему объяснили, что в джазовой музыке используются цифры вместо нот. «Владимир, – обратился он к В. И. Мартынову, – когда вы пишете музыку, у вас цифры, ноты, что у вас? У Франциско – цвет и форма, у меня – форма и цифры, а у вас?» «Звук как таковой, – последовал ответ, – еще не обретший форму ноты».
В. И. Мартынов добавил Пифагора и Платона к уже упомянутым Аристотелю и Демокриту. Пифагор начал делить струну на части, получая разные музыкальные интервалы – октаву, квинту, кварту и другие. По Пифагору получалось, что звук и число – нечто единое. Как считает Владимир Мартынов, звук – это тот самый строительный кубик. По мысли Платона, космос построен по этим сочетаниям пифагорейских интервалов. Таким образом, космос – это, прежде всего, гармоническое звучание. И медитация с повторением одного и того же звука – это постижение космоса.
В Античности еще практически нет разделения между наукой и искусством, оно стало проявляться в Европе с появлением Леонардо да Винчи, а затем – экспериментальной науки. «Наука имеет устремленный вперед взгляд, – сказал Владимир Иванович. – Он направлен как в космос, так и в микромир, и там действительно открывается бесконечность. Еще есть обратная связь человека с вещами: он смотрит на вещи, не подозревая, что вещи смотрят на него и меняют его. Получается петля обратной связи, но совсем в другом смысле: человек думает, что смотрит на вещи и объясняет их, а вещи смотрят на нас и меняют нас. И здесь, мне кажется, появляется подлинная бесконечность». О Франциско он сказал так: «Мы с ним дружим и сотрудничаем, создали уже несколько совместных проектов. Он – реликтовый феномен, в котором сохранены лучшие тенденции 1970-х, он – одно из чудес нашего времени».
«Хочу сказать, что мы пребываем в полной растерянности – перед нами три личности, каждая со своей философией. И точкой соприкосновения стал артефакт, – сказала в завершение вечера И. Г. Горлова. – У Франциско была замечательная фраза о том, что мы всё часто воспринимаем ретроспективно. Я думаю, когда мы выйдем из зала, мы соединим эти точки соприкосновения и поймем, что очень много было связей в том, о чем говорили сегодня наши герои».
А продолжением разговора стал концерт В. И. Мартынова. Он исполнил свое произведение «Танцы Кали-юги», написанное в стиле минимализма. По словам И. Г. Горловой, это музыка, которую невозможно остановить. И такое ощущение действительно возникло.
Ольга ТАРАНТИНА,
фото Елены ПУЗЫНИНОЙ