Профессор А.А. Тяпкин: Как я пришел в физику.
В июне 44-го года я изложил Виктору Эразмовичу Фриденбергу последовательную схему получения простых числен из натурального ряда за счет поэтапного убирания лишних чисел. Например, оставшиеся числа: 1, 2, 3, 5, 7 (до квадрата следующего числа, равного 9) - могут быть только простыми числами, то есть допускают формально деление только на самих себя и на единицу. Затем на втором этапе, помимо удаления четных числе, устраняем числа, кратные 3-м. Оставшиеся (между квадратами простых числе 3 и 5) могут быть только простыми: 11, 13, 17, 19 и 32. На третьем этапе, помимо устранения четных чисел и кратных 3-м, удаляем числа, кратные 5-ти. Тогда оставшиеся числа на отрезке от 25 до 49 могут быть только простыми. Это будут цифры 29, 31, 41, 43 и 47. На четвертом этапе для чисел, находящихся между 72 = 49 и 112 = 121, потребуется дополнительно удалить числа, кратные числу 11. Тогда оставшиеся числа обязательно должны принадлежать к множеству простых чисел.
После объяснения этой схемы получения простых чисел В. Э. Сильно возбудился: «боже мой! Святая наивность, необремененная знаниями! Да знаете ли вы, молодой человек, что изложенный вами способ известен более двух тысяч лет, он открыт греческим математиком Эретафеном и имеет название «Решето Эрестафена»? Да, по вашему оригинальному изложению я вижу, что вы не знаете этого древнего способа просеивания чисел через решето. Начать с переоткрытия результата Афинской школы! Это очень сильное начало! Ставлю вам единицу за экзамен. Не удивляйтесь, коллега, единица в этой школе была наивысшей оценкой.» Затем он говорил, что после окончания первого курса мне непременно надо уходить на мехмат в МГУ. Но я был тогда далек от того, чтобы принять этот совет всерьез: еще свежи были воспоминания об условном принятии меня на подготовительное отделение.
В результате после первой же сессии студенты нашей группы просто восхищались мною, а последующие мои успехи на втором и третьем курсах только закрепляли эти добрые отношения. А рассказываю я об этом только для того, чтобы читателям было понятно, насколько по-человечески трудно мне было через несколько лет порвать со своим институтом и заново начать учиться в новом коллективе на физическом факультете. О том, как постепенно созревала эта мысль и что оказалось решающим для ухода из ставшего мне родным института, пойдет речь в следующем разделе моего рассказа.
Трудное студенческое лето 44-го года.
После успешной сдачи экзаменов первого семестра я принял участие в тяжелых работах по обеспечению Москвы дровами. В субботу 19 июля 44-го года сестра провожала меня в Химках на лесозаготовки. Пароход, забитый до отказа студентами, следовал в леспромхоз, расположенный на одном из правых притоков Волги, между Угличем и Рыбинском, напротив провинциального городка Мышкино. Из нашей группы все кроме меня каким-то образом смогли уклониться от трудовой мобилизации, хотя официально освобождены были только бывшие фронтовики Поэтому я был немало удивлен отсутствием в Химках всех остальных: ведь только из чувства товарищества я не воспользовался возможностью остаться работать летом в Москве. Большой и верный друг нашей семьи Д. А. Яблоков (дядя Дима) в годы войны был заместителем министра лесной промышленности. Его дружба с моими родителями началась еще в Коломне, а верность этой дружбе он доказал в то время, когда наш отец был в тюрьме под следствием. Он и его жена пригласили нас с матерью на все лето к себе под Рыбинск, где он руководил тогда строительством. Узнав от матери о моем отъезде в леспромхоз, он пригласил меня к себе и предложил работу по приемке леса на базе в Москве. Когда же я, поблагодарив его, отказался, он даже похвалил меня за смелый поступок.
В леспромхозе из прибывших студентов были созданы бригады без всякого учета институтского разделения по курсам и факультетам. Я был назначен бригадиром группы из девяти девушек, а жили мы все в избе у одинокой бабушки. Вставали мы в шесть утра, шли в столовую, где съедали по полмиски пшеничной каши и выпивали по стакану чая, а затем шли на двенадцать часов работать в лес. Второй раз нас кормили уже вечером после возвращения из леса. На этот обед-ужин, кроме каши и чая, давали обычно суп-свекольник. Здесь же в столовой мы слушали сводки о новых победах нашей армии. Так, в начале нашей работы радио сообщило о вступлении войск 1-го Белорусского фронта на территорию Польши, а в конце августа порадовало освобождением эстонского районного центра города Тарту. Впоследствии, уже в 50-х годах, мне вместе с Л. М. Сороко удалось побывать в этом замечательном городе на научном совещании. Центральное место в городе занимает университет, старейший в Европе (он был вторым после университета в Болонье).
На лесных делянках мы занимались в те дни тремя видами работ: повалом леса, его разделкой (трелевкой) и подвозом к реке по специальной дороге из бревен на повозке с деревянными колесами типа катушек. Последний вид «лошадиной работы» был самым узким местом во всем заготовительном процессе, и он проводился круглосуточно в две смены. На него поочередно назначались бригады как в дневную, так и в ночную смену. Моя бригада несколько раз выходила в ночь. Дорога к реке была длиной около двух километров, и повозка с бревнами много раз застревала на стыках, так что лишь усилиями всей бригады ее удавалось привести в движение. В этом и состояла основная трудности для полуголодных людей. Работники леспромхоза разводили бригады по лесным делянкам, поручая им конкретную работу. Они же вели строгий ежедневный учет объема выполненный каждой бригадой работ в кубометрах.
Чтобы у студентов, помимо патриотического порыва, был реальный стимул эффективно трудиться на лесных делянках, было объявлено, что каждая бригада, сдавшая тысячу кубов древесины, будет отпущена домой досрочно. Несколько бригад, среди них и моя, к концу августа выполнили положенную суммарную норму. Начальство леспромхоза об этом торжественно объявило на специальном вечернем построении, но тут же обратилось к передовым бригадам с призывом продолжить ударную работу со всеми до середины сентября и тем помочь Москве и ее заводам выполнить обязательства перед фронтом. Ясно, что после такого обращения ни одна бригада не настаивала на возвращении к 1-му сентября, тем более было объявлено, что занятия в вузах Москвы начнутся лишь в октябре.
А условия работы в лесу (около часа ходьбы до леспромхоза и еще четверть часа до дома), были тяжелыми, особенно в дождливые дни, начиная с конца августа. Бригады самостоятельно устроили на каждой делянке навес из плотного слоя веток, и под ним прятались от дождя. К удивлению, никто в моей бригаде не простудился. Все же лето 44-го года, на наше счастье, оказалось теплым. Еще более удивительным было, что никто из наскоро обученных студентов в то лето не получил травм на повале леса или на трелевке. Нескольким наиболее хрупким девицам своей бригады я вообще не давал топор в руки. Им поручалось подбирать и складывать срубленные ветки. Думаю, так же поступали и в других бригадах.
В лесу наша бригада делала перерыв в работе на час. В это время, если не было дождя, мы шли в малинник, чтобы немного подсластить свой безобеденный перерыв. Проблема постоянного недоедания больше всего беспокоила нас в то лето, и попытки преодоления этого недуга запомнились надолго. Но юношеский задор с весельем и постоянным юмором помогал нам преодолевать и эту трудность. По воскресеньям после завтрака мы посылали несколько человек на местном пароходике на базар в Мышкино и там на полученную ранее стипендию покупались продукты для сытного воскресного ужина. В этот единственный в неделю нерабочий день в столовой леспромхоза нас последний раз кормили в обеденное время, а ужин мы организовывали уже самостоятельно, на костре. В самой же деревне можно было купить лишь картошку и зеленый лук. В будни по вечерам я покупал иногда в рядом расположенной маслодельне банку так называемой молоканки (молочные отходы производства масла). Помню, в конце июля мы купили у нашей хозяйки только что выкопанную картошку. Я тогда сварил себе на костре целый чугун этой картошки и с жадностью съел его целиком за один раз. После этого из-за характерного земельного привкуса я не мог съесть без приправы и одну картошину. А затем приноровился сильно разваривать картошку вместе с мелкой рыбешкой, купленной на воскресном базаре. Приготовленное пюре с разваренной рыбешкой уже не отдавало ненавистным мне земельным привкусом.
В Москву мы вернулись к вечеру 16 сентября, и на другой день в моем дневнике появилась подробная запись о трудном студенческом лете, проведенном на лесозаготовках возле города Мышкино. Отсюда и точные даты, и другие подробности моих сегодняшних воспоминаний. Через день все мы, бывшие лесорубы, встретились в институте, где нам выдали стипендию за сентябрь и премию за «доблестный труд» в леспромхозе, откуда еще в начале сентября в институт поступила благодарственная телеграмма. А о тяжелых днях прошедшего лета все мы, к удивлению, вспоминали с большой теплотой. Нас отпустили на короткий отпуск до 2 октября.
На друзей из своей группы я еще долго был в обиде, и вовсе не за уклонение от лесозаготовок, а за их неискреннее поведение, за то, что они сделали это втихомолку. Письма из Москвы я получал в это лето только от мамы и сестры, они хранятся у меня в той же тетради дневника. Все это охладило мое отношение к прежним друзьям. Помню, в тот год я даже отказался от совместной встречи ноябрьских праздников. Но в процессе дальнейшей учебы обида моя постепенно утихла, и прежние теплые отношения с членами группы восстановились полностью.